ТОП 300

стрелкаНовые рассказы 52880

стрелкаА в попку лучше 7425

стрелкаБисексуалы 2227

стрелкаВ первый раз 3058

стрелкаВаши рассказы 2401

стрелкаВосемнадцать лет 4113

стрелкаГетеросексуалы 5853

стрелкаГомосексуалы 2711

стрелкаГруппа 8749

стрелкаДрама 592

стрелкаЖена-шлюшка 558

стрелкаЖено-мужчины 1379

стрелкаЗапредельное 737

стрелкаЗолотой дождь 866

стрелкаИзмена 6594

стрелкаИнцест 6337

стрелкаКлассика 50

стрелкаКуннилингус 728

стрелкаЛесбиянки 3533

стрелкаМастурбация 596

стрелкаМинет 8490

стрелкаНаблюдатели 4926

стрелкаНе порно 532

стрелкаОстальное 607

стрелкаПеревод 271

стрелкаПереодевание 645

стрелкаПикап истории 243

стрелкаПо принуждению 8022

стрелкаПодчинение 4048

стрелкаПожилые 585

стрелкаПоэзия 994

стрелкаПушистики 99

стрелкаРассказы с фото 189

стрелкаРомантика 3621

стрелкаСвингеры 1799

стрелкаСекс туризм 220

стрелкаСексwife и Cuckold 971

стрелкаСлужебный роман 1726

стрелкаСлучай 7252

стрелкаСтранности 2148

стрелкаСтуденты 2295

стрелкаФантазии 2323

стрелкаФантастика 995

стрелкаФемдом 261

стрелкаФетиш 2539

стрелкаЭкзекуция 2579

стрелкаЭксклюзив 157

стрелкаЭротика 902

стрелкаЭротическая сказка 2058

стрелкаЮмористические 1055

Затворная летопись инокини Проклы. Глава десятая..
Категории: Ваши рассказы, Мастурбация, Куннилингус, Бисексуалы
Автор: Cokrat
Дата: 13 марта 2019
  • Шрифт:

Картинка к рассказу

Глава десятая.

Первые декабрьские дни в Омской фортеции выдались солнечными и морозными. В церкви святого Ильи закончилась воскресная служба, и прихожане разом высыпали на церковный дворик, сми­ренно меж собой переговариваясь. Народу было не густо, но и немногочислен­ных сынов и дочерей православной веры Ильинского форштадта маленькая деревянная церковь вмещала с трудом.

После толченого теснотою воздуха, напоенного дымом свечей и лампадного масла, состоятельный люд, обряженный по случаю воскресного дня в тяжелые шубы, вздох­нул с облегчением. Выйдя на мороз, они неспешно стали расходиться по домам. Вольные поселенцы, так назы­ваемые «подлые люди» в худых сермяжных зипунах, не могли позволить себе такой вальяжности. Попав из огня да в полымя, они, ежась, почти бегом спешили в какое-никакое, а тепло своей избы, чтобы разогретым душным храмом, мокрым телом не подхватить простудную хворь.

Церковный двор опустел. Лишь две совсем моло­деньких девушки немного припозднились, ожидая на крыльце рыжего паренька, с лицом, даже зимой, богато усеянным конопушками. Какой-то мужичек остано­вился у ворот, набожно крестился, вскидывая взор на церковный купол. Между поклонами утирая свое потное чело лисьим треухом.

Да еще добротная, на­бе­ленная и насурьмленная вдовица, как бы невзначай, прислоняясь пышной грудью к монаху средних лет, про­сила у него благословления и умоляла уделить ей несколько минут для беседы. Но тот, пытаясь объяснить насе­дающей на него женщине, что лишь иконописец, и дос­тупа к священным таинствам не имеет, перекрестил ее замазанными в красках перстами и огляделся.

— Никофорушка!.. — спасая монаха от греха, крик­нула стояв­шая за оградой молодка и помахала ему рукавицей.

Вдовица недовольно осмотрела неожиданную со­перницу, обряженную в косоклинный распашной доль­ник из двух половин, донизу застегнутый на пуговицы красной меди. Поверх бирюзового сарафана на молодке был подбитый ватой алый шугай, облегавший ее в талию, и короткая епанча — душегрея из малинового бархата с оторочкой из меха красной белки, на которую из-под осыпанной стеклянным бисером рогатой кики и нежно-голубого с кисеёй платка, свисала огненная, кокетливая коса.

Румяная от сибирского мороза молодка, широко и воль­но улыбалась. Лукавый прищур ее зеленых глаз, не давал вдове никакого шанса на успех, и она смерено отпу­стила монаха, буквально выпустив из своих крепких рук.

— Это из-за нее ты брать меня с собой не желаешь, Никофорушка? — спросила молодка, когда монах вы­шел из пределов церкви и подошел к ней.

— Ты чего, Таисия, говоришь-то! Ведь пострижен я, обед безбрачия на мне! — ответил Ершов.

— А что монахи не блудят? Ой, забыла! И то, прав­да! Ведь только монашки на сносях бывают...

— Проводи меня до гостиного двора, — смиренно ушел от колкости Ершов. — Все и обсудим.

— Не убоишься с раскольницей-то, да еще не таясь обряженную в рогатую кику, открыто гулять?

— Не убоюсь.

Закинув конец обшитого кисеей платка за спину, Таи­сия взяла иконописца под руку и на показ, смело шагнула по единственной улице форштадта от церкви до Гостино­го двора, где расположился обоз далматовских монахов доставивший в приходы омской крепости разную церковную утварь и иконы собственного изготовления.

Когда они немного отошли от подворья церкви Свя­того Ильи, Ершов спросил:

— Так ли уж это важно, Таисия, двумя перстами или тремя, мы чело свое светим? Я в единую церковь верую.

— Нет более единства, Никофор, и еще долго не будет. И не в перстах дело. Верую в Старину — в отцов и дедов в пращуров далеких. В Мать Сыру Землю, в Деву-Лебедь, в Богородицу верую, а не в Богоматерь.

— Какая Старина! Аль забыла, как отца твоего, брата Терентия, поморские старцы сыскной команде сдали!

— Старина не в них. Старина в Игнатии. В Княжиче моем сокрыта, его я и ищу. Есть еще люд мною знаемый, в ком она сильна, Никофор! Перечислять не стану. Коль сам разуверился, тебе сие не поможет.

— За то, что в церковь Никонианскую молиться хожу, коришь меня, Таисия? Аль что другое накипело?

— Возьми с собой!..

— Говорю же: не могу. Если Фокий про тебя проз­нает, разом отцу Сильвестру обскажет. Фокий хоть чело­век и не злобный, но дюже тяготеет сим путешествием, в кое его архимандрит за Странника на наказание послал. И чтобы вернуться на место при каземате, он грех на себя в наушничестве возьмет, и тебя монастырю отдаст. Как Игнатий, хочешь три года в холодной, во кромешной тьме просидеть?

— Я хочу Княжича найти, Никофор! — зеленые глаза Таисии вспыхнули волчьим огнем. — И, ни отче Силь­вестр, ни Далматова обитель мне в том помехой не станет!

— Да нет Странника в монастыре! Говорю же: бежал он. За побег тот Фокий и пострадал. Вот, что я тебе скажу, Таисия: сюда, обозом, шли мы по Ново-Ишимской линии и из-за непогоды целых три дня провели в Пресновской крепости. Комендант там, поручик Румянцев. Человек пропащий, за ту троицу я его трезвым так и не видел. Крепость содержит в порядке должном подъесаул Потанин, если бы не он, то бы и пристать некуда нам было. Ну а в хо­зяйстве там верховодит поручица Софья Корнеева, дочь екатеринбургского купца Полуянова. Настоятель­ницу Введенской женской обители матушку Серафиму, она хорошо знает. Сестра ее младшая Евдокия, тепе­рича вместо тебя у нее в послушницах.

— К чему ты сие говоришь, Никофор? — проявила нетерпение Таисия.

— А ты слушай и не перебивай!

— Я слушаю. Только дорога наша коротка больно. Уже закончилась. У Гостиного двора стоим. Аль обрат­но пойдем? Будто свидание у нас, Никофорушка!..

В Таисии по-прежнему жила непоседливая девчон­ка, которую иконописец знал пятнадцать лет назад, невз­го­ды не изменили, ни ее внешности, ни ее харак­тера. От­ве­чая на блеск лукавых глаз рыжеволосой бестии, Ершов лишь повернул ее к Гостиному двору спиной и продолжил:

— Ты мне давеча говорила: о людях коих я не ве­даю. Так вот, Таисия Филипповна, Софья тайно в Стари­ну верит, но какую-то особую, видимо, доставшуюся ей от батюшки-мещеряка. Чистым случаем, в первый же вечер нахождения у нее в гостях, я стал невольным свиде­телем, как она двоеперстие перед иконами на чело клала. После того происшествия, она меня побаивалась. Но, видя мое молчание, другим днем, Софья расспросила меня о прошлой жизни и полностью тем рассказом доверившись, поведала следующее: в землях кайсаков, не далее как с месяц, объявился Огнепалый старец, и якобы кличет он себя воскресшим Лазарем сподвижником протопопа Аввакума.

— Никофорушка, ты, часом, не прихворнул? — спро­сила Таисия и жалостливо посмотрела на монаха.

— Я то, слава Господу, здоров, милая! — вышел из смирения Ершов. — А вот княжич твой, когда мы с ним последний раз видались, — Не в себе был! И Фокий, как-то охая да жалуясь на несправедливость от архиманд­рита, мне говорил: «Игнатий-еретик, когда его раско­вали, себя Лазарем бредил. Но не тем Лазарем, что по воле Иисуса Христа воскрес, а тем, что вместе с протопопом Аввакумом на костре в Пустозерске сгорел. Огнепалым старцем! Видно после сидения в погребе монастырском, Игнашка Странник разумом-то слегка помутился».

— Так и возьми меня с собой, Никофорушка. Обрат­но ведь мимо следовать будите.

— Месяц ели и пели, а все на Пасхальной неделе!

— Так не до Далматова же монастыря...

— Ладно. На гостином дворе сейчас находиться мой дальний сродственник. Тобольского Подгорного дистрик­та Агорадского станца деревни Соколовой староста Налобин Осип Кузьмич. Приехал на неделю в Омскую крепость по торговому делу.

— Никофорушка, мне к Тобольску-то, не надобно...

— Верно. И Осип Кузьмичу туда не к чему. Староста то он староста, да только, ни его, ни мужиков, ни самой деревни Соколовой, в Агорадском станце уже с весны нет. Ушли от притеснений митрополита Сибирского и Тобольского Павла.

— А ты, Никофорушка, почто в Никонианскую цер­ковь то ходишь? Парсуны на заказ пишешь. Ой, видно, ошиблась я в тебе. Правду говорят: баба — дура. А коль умной себя возомнила — то, дура вдвойне будет.

— Завтра мы отъедем до монастыря, — тихо ответил иконописец, подавляя ее восторженное восклицание взглядом с легкой укоризной, — а ты к Гостиному двору приходи на другой день. Послезавтра, стало быть. Осипу Кузьмичу я о тебя сегодня скажу — ждать будет. С ним и пойдешь, коль понравишься ему, то и до места доставит.

— Что, значит, — понравишься!

— Не об том сейчас мыслишь, Таисия Филипповна. Осип Кузьмич человек степенный. Жену, Матрену, имеет. Двух взрослых сынов, невесток, внуков пяток. Старо­веры они. Поповцы. И любят, чтобы женщина собою прилежна, скромна и чинна была...

— И взор пред мужиком долу держала...

— Ну, как знаешь. Другого для тебя попутчика, у меня, Таисия, нет. Придется до лета обождать.

— Ты обговорись с ним, Никофорушка, а за мной дело в лицедействе не станет. Ради любимого, я поскромничаю. Авось со смеху не лопну. ..

Рыжеволосая бестия запахнула на груди душегрею, кокетливо поправила платок и, рывком потянувшись, поцеловала Ершова в щеку. Быстро засеменив в направ­лении примыкающих к гостиному двору низеньких изб, она обернулась и снова помахала рукавицей иконо­писцу, смущенному ее внезапной выходкой.

Не успела Таисия свернуть в проулок, как чья-то рука крепко ухватила ее за запястье.

— Постой, не спеши, красавица. Не поспеваю за то­бой, — раздался за спиной сильно простуженный голос.

Таисия занесла свободную руку для удара по нагло­му незнакомцу, что есть силы, но остановила ее в дви­жении и удивленно выдохнула:

— Ванька-Каин!.. Господи! Чуть тебя не зашибла. Ты-то, как здесь оказался?

— Оказался... За великие перед государыней про­винности приговорен к смерти, но помилован. Понача­лу, сослан в Рогервик. После, переведен на демидовский медеплавильный завод в Бийске. Вот так-то, дива моя.

— Ой, ли! Не зануздал, а уж понукаешь.

— Хворь меня одолела, красавица. В бегах я. Помоги схорониться. Студеницу одолеть. Ни за старое, просто прошу. Не дай душе за медный пятак сгинуть.

— Коль так, пойдем. Как звать-то тебя. А то все Каин да Каин. Не любо мне сие имя.

— Села Иванова я крестьянин. Из-под Ростова. Кре­постной купца Филатьева Иван Осипов.

— От хозяина-то, тоже бежал?

— Бежал... Да с того времени, на мне, милая, грехов, что на тебе красоты. Так что при случае или в разговорах, ты мне крестьян­ской родословной гисто­рию не порть. Помоги лучше идти. А то пока тебя дожи­дал­ся, совсем в жар бросило. Ноги, словно не мои вовсе.

— Это что же, мы с тобой как полюбовники, в обним­ку по дворам пред людьми пойдем?! Меня ведь тут знают.

— С монахом под ручку, стало быть, можно, а со мной нельзя. Я ведь от самой церкви за вами пле

тусь.

— Ну, Иван, это не твое дело! Мог бы и не плестись.

Таисия потрогала его сухой лоб.

— Горишь совсем. Так уж и быть, облокачивайся! Да только шибко не ластись. Почую, что за мягкое лапаешь, брошу прямо посередь улицы. И тогда хоть умоляй, хоть помирай — не подниму. Морозно. Через чуток, мальцы на тебе кататься, словно на санях станут.

Теряя последние силы, Осипов буквально упал на плечи Таисии Филипповны, но она под мужиком в пять пудов весом не надломилась. Только с виду хрупкая и стройная молодка, словно кобылка, освоилась под сва­лившимся на нее грузом, вышла на огороды и направи­лась к дому, где с прошлой весны проживала вместе со своей наперсницей по Радениям Нилицей.

Топившаяся по-черному бывшая баня, на задворках купеческого подворья у схода к левому берегу реки Оми, и была и домом и заработком для двух молодых женщин, зараба­тывающих себе на жизнь стиркой солдатского белья и нательных рубах офицеров крепости.

Увидев в маленькое оконце подругу с ношей, Нилица побежала открыть дверь. На мороз вырвался клуб сырого пара от наполненных горячей водой лоханей.

Войдя, Таисия усадила полуживого Ивана на лавку и, скидывая с головы платок, произнесла:

— Узнаешь ли, свет мой дева, кому обещала постель греть?

— Узнаю, — тихо ответила Нилица.

— Постель не постель, а согреть его надобно. Выни­май белье из чана, сейчас Ванюшу замачивать будем.

Таисия стала гостя раздевать. Обнажив его полностью, она попросила подругу помочь ей опустить мужика в чан.

— Так, он горит весь, — взяв бесчувственного Ивана в подмышках и приподнимая, произнесла девушка. — Как бы худо с ним не случилось.

— Ничего. Ванюша крепкий. Выдюжит! Малины, или трав каких, у нас не имеется, а чем еще его согреешь.

— Постой! — остановила ее Нилица. — Коль обеща­ла, от слова не откажусь. Ставь лавку промеж лоханей...

Одним движением, Таисия задвинула лавку в узкий проем между двух чанов с бурлящей водой. Вместе с подругой они уложили на нее полумертвого Ивана. Нилица распоясалась, сняла из-под грудей вязанный опоя­сок и скинула рубаху. Продев пояс между лавкой и спи­ной Осипова, она легла, укрывая его своим обнаженным телом.

— Сплоти нас, Таисия, — проговорила она, закиды­вая концы пояса себе на лапотки.

— Не боишься, навечно мужика привязать? — спро­сила та, соединяя опоясок не ее спине.

— О том я не думаю... Любовь к себе не призываю...

До самого вечера Таисия следила, чтобы вода в лоха­нях не остывала. Изба наполнилась паром вперемешку с дымом очага. Зеленоглазая красавица уже давно сбро­сила с себя промокшее и отяжелевшее одеяние. Ее огнен­ные волосы красной влагой спадали на обнаженные плечи и шумно вздымающуюся грудь. Опрокидывая в лохани ведро за ведром кипятка, она спрашивала: «Как Ваня?» и получала краткий ответ: «Горит». Только когда Ни­лица привстала и произнесла заветное: «Испарина!.. Испарина пошла!», она рухнула на лавку.

— Слава тебе, Господи! — протянув к подруге уста­лые руки, развязывая пояс, проговорила Таисия. — Обот­ри его, Нилица, да накинь на него мою шубу. А завтра поутру наденешь на воскресшего раба Божьего Ивана мной сотканную Радельную рубаху.

— Радельную?.. — сгоняя с сисек обильный пот и подвязываясь поясом на голое тело, спросила Нилица.

— Ты не ослышалась, милая. Завтра мне нужен будет Огнь мужчины, чтобы задобрить Девицу-Водицу перед дальней дорогой.

— Огнь!..

— Почему померкла глазками? Не потому ли, что Огнь я возьму сама?

— Не это меня опечалило, Таисия. Ты же знаешь, что есть у меня радельщик и он сейчас недалече. Печалюсь я о том, что не могу уехать с тобой.

— И не надо, Нилица. Оставайся. Пока присмотришь за Иваном. А там, и Кузьма объявиться.

— Думаешь, придет он? Второй месяц, как знает что я в кре­пости, а веточки какой все еще от него нет.

— Придет, Нилица. — Таисия взяла ее руку, по­манив, посадила рядом на лавку и обняла. — Сейчас у него работы, видно, много. К Рождеству же освобо­дится, и придет к тебе, да с гостинцем.

Таисия снова ее обняла.

— Фу!.. Какая ты мокрая!

— А ты!..

— А он!..

Подруги заливисто засмеялись.

Сняв напряжение шуткой, насчет того, сколько по­треб­но сил вогнать мужика в пот, Таисия проговорила:

— Ну, обтирай радельщика, а то все наши усилия по его воскрешению даром пойдут...

Наутро пришедший в сознание Иван был Нилицей напоен парным молоком и обряжен в Радельную руба­ху, в которой мирно проспал до самого вечера. С восхо­дом первой звезды к нему подошли две красавицы с распущенными волосами. В таких же, как на нем широ­ких рубахах до пят с прорезью на правом боку.

— Целуй же, Дева, своего радельщика! — торжест­венно произнесла Нилица и запела:

«Живительный Огнь

К Небу твердо взвейся

На ласкову ладонь

Излейся, излейся...».

Рыжеволосая Таисия, сверкая зелеными очами, накло­нилась к лицу Ивана и трижды облобызала его в уста.

— То, лапать не позволяла. Говорила: на дороге брошу, — пробурчал Осипов, когда их губы разомкну­лись. — А теперь сама ластишься. Вот и пойми вас, баб.

— Молчи, глупый! — ласково и завораживающе прошептала Таисия, медленно запуская руку в прорезь его рубахи. — То не похоть, а желание великое! Во имя Рагиты Сурьи Красна Солнышка и Матери Сырой Земли Богородицы дай мне свой Огнь, Ванюша. Щедро обдай им колыбель Лады, ладонь мою. Не скупись...

Таисия сделала лишь несколько плавных движений, скидывая и надевая на член крайнюю плоть, Иван блажено застонал. Дар мужчины она вынесла из ру­бахи в ладони ладьей, бережно передала пою­щей славу Рагите Сурьи и Богородице Нилице, и снова окунула руку в прорезь. Еще дважды тело Ивана сод­рогалась в сладких муках, только после этого, усып­ляя, рыжеволосая бестия снова поцеловала его в уста. Из ладьи в ладью, из ладони в ладонь взяв у Нилицы собранный с радельщика Огнь, она оставила Осипова с наперсницей и вышла во двор.

Таисия проследовала к реке. Стояла морозная звезд­ная ночь, и на Оми было тихо. В одной радельной руба­хе, босая и простоволосая, она трижды обошла прорубь посолонь — с востока на запад.

Обронив мужской Огнь в темную студеную воду со своей руки, Таисия произнесла заклинание:

«На море на окияне есть бел горюч камень Алатырь, никому неведомый. Под тем камнем сокрыта Сила могуча, и нет той Силы конца, выпускаю я Силу могучу, Огнь мужской, на холодну водицу, красну девицу. Пускаю я Силу могучу во все суставы, полусуставы, во все кости и полукости, во все жилы и полужилы Девы-Водицы. В ее очи ясны, в ее щеки красны, на ее грудь белую, шею лебе­диную. Будь ты, Сила могуча, Огнь мужской, в холодной водице красной девице неисходно. Жги ты, Сила могуча, Огнь мужской, Девы-Водицы кровь горючую, струю кипу­чую на любовь мою к молодцу Игнатию. А была я, красна девица Таисия, во всем бы ему послушна по всю его жизнь, да утеряла к нему нить. Возьми Огнь мужской с рук моих, Дева-Водица, и помоги сыскать Игнатия Кня­жича. И не может, ни заговором, ни приговором, меня Таисию, от такого желания моего отговорить, ни стар человек, ни млад. Слово мое крепко, как бел горюч камень Алатырь. Кто из глубокого моря всю воду выпьет, кто с широкой степи всю траву выщиплет, и тому заговор мой не превозмочь, в том я тебе Дева-Водица Лебедь Белая всем естеством своим повинуюсь».

После этого она сняла рубаху и как стояла, прыг­нула в прорубь. Три раза окунулась, омыла руками лицо и подплыла к краю, чтобы выбраться. Но с первого раза это ей не удалось. Не получилось выкарабкаться и со второго. От мороза лед на Оми был гладкий, без зазубрин, и она соскальзывала, срывалась обратно в студеную воду.

Поднимая голову и набирая воздуху, Таисия увидела над собой темно-синие небо, крупные звезды, словно дра­гунского кафтана медные пуговицы, и снова окунулась. Под водой было немного теплее, задержав дыхание, она стала рассчитывать движения на поверхности. Пони­мая, что времени мало, а наверху его еще меньше, зеле­ноглазая красавица собралась в комок и ринулась к звездам.

Темная вода вздыбилась, огненная струя длин­ных локонов взметнулась к ночному небу и распласта­лась на ледяном крае проруби. Вскочив на ноги, Таисия помчалась к форштадту. Прыжком длинных ног, минуя плетень купеческого подворья, она налету почувство­вала, как волосы и тело покрывает зловещая слюда, постепенно сковывая ее быстрый бег.

Как бы Таисии не было холодно перед дверьми бани, она все же остановилась и, удержав дыхание, делая его ровным, вошла.

— Господи! Рубаха-то где? — встретила ее Нилица восклицанием и всплеском рук.

— Там у проруби... Пойди забери... Поутру бабы за водой соберутся... Разговоры нам не к чему... — отры­висто ответила она.

— Да ты никак бежала? От кого же это?

— От себя, Нилица, от себя. Знаешь, на чуток мне показалось, что Княжич мой в ледяной проруби сгинул. Я Деву-Водицу попросила мне помочь его найти, вот она меня на дно и потянула, но отпустила. Стало быть, и милому не смерть от водицы.

— К огню-то сядешь?

— Сяду... Ванюша, радельщик мой, спит ли?

— Ты его так убаюкала, что и до утра не проснется. Я его шторкой от нас отделила. Хватит, поди уже насмотрелся на нас голых.

Нилица пододвинула лавку к очагу.

— Садись, а я сейчас быстрехонько обернусь.

Вернувшись от проруби, подруга высушила рубаху Таисии на огне и, встряхнув, проговорила:

— Оденешь?

— Не хочется... Намерзлась, обнаженной быстрее согреюсь.

— Тогда и я сниму...

Нилица обнажилась, завесила обеими Радельными рубахами дыры в шторе, за которой спал Иван, и села рядом.

Взяв руку Таисии, она спросила:

— Ты о чем думаешь?

— О Княжиче... А ты?..

— О том, что завтра уедешь. Свидимся ли?

— Свидимся.

Нилица понюхала ладонь подруги.

— Мужским Огнем пахнет.

— Это после проруби-то! — улыбнулась Таисия

— Все равно пахнет, — ответила Нилица, согревав ее пальцы у себя во рту, опус­тила ее руку к своим бедрам, набухшему бугорку. — Дай мне насладиться тобой, Таисия! И сама насладись страстью моей. А там, что будит, то и будит.

— А коль Ванюша проснется?

— Пусть... Последняя ноченька наша.

Обжимая бедрами руку Таисии, Нилица зарделась и, содрогаясь, припала губами к ее обнаженной груди...

— Помнишь нашу первую ночь в хоромах матушки Корабля нашего? — тихо спросила Таисия, оглаживая ее по волосам на голове.

— Помню. Хочешь облобызать мои чресла?

— Первая ночь, последняя ночь...

Таисия сползла с лавки, раздвинула Нилице ноги и припала языком к ее горошине. Соки девушки текли по ее обнаженной груди, она слышала ее стоны, чувствовала как пульсируют срамные губы.


1735   9 9 Рейтинг +10 [1]

В избранное
  • Пожаловаться на рассказ

    * Поле обязательное к заполнению
  • вопрос-каптча

Оцените этот рассказ:

Последние оценки: Шехеризада 10

Оставьте свой комментарий

Автор разрешил оставлять комментарии только зарегистрированным пользователям

Последние рассказы автора Cokrat

Тетрадь по завещанию. Глава двадцать вторая.
Глава двадцать вторая. После акта любви почему-то мне всегда так есть хочется, другим курить, а мне есть. Хотя, сейчас, покурить я тоже бы не отказался. В ДОТе возможно и был положенный военным табак, но, во-первых, я не умею сворачивать «козью ножку», во-вторых, в полукапонире было мало...

Читать далее...

217 Рейтинг +9.8 [5] оценка

Тетрадь по завещанию. Глава двадцать первая.
Глава двадцать первая. Одеваясь, Алиса с каким-то подозрением, присущим только женщинам, смотрела на меня. Сейчас она была похожа на следователя по особо опасному делу, опасному для меня. Всегда удивлялся способности женщин учуять соперницу. Не увидеть, не застать с поличным, а ощутить как...

Читать далее...

783 Рейтинг +10 [5] оценка

Тетрадь по завещанию. Глава двадцатая.
Глава двадцатая. Аглая сидела за столом, на лавке, и смотрела в свое интернет-блюдце, Тина спала на мягкой перине, совсем не подавая признаков жизни. Я нервно ходил от кровати до стола, время от времени накланялся к ней услышать дыхание. — Она еще не скоро проснется, проговорила...

Читать далее...

1262 Рейтинг +9.85 [7] оценка

стрелкаВсе статьи 8877

стрелкаОтветы на вопросы 3791

стрелкаТехника секса 3343

стрелкаСекс и отношения 2360

стрелкаСекс и здоровье 1247

стрелкаРазные виды секса 1229

стрелкаЖенское тело 783

стрелкаМужское тело 452

стрелкаВсе для секса 410

стрелкаКонтрацепция 189

стрелкаКамасутра 66

стрелкаВенерическое 64